.jpg)
ПРОЛОГ
От автора
Меня зовут Анатолий Клепов. Большую часть жизни я занимался тем же, чем занимался Павел Шиллинг в Министерстве иностранных дел Российской империи сто пятьдесят лет назад.
Шифрование. Защита информации. Создание систем, через которые не должен пройти чужой.
Шиллинг строил криптографическую службу России в эпоху телеграфа и дипломатических депеш. Я строил шифраторы в эпоху цифровых каналов и президентской связи — устройства, через которые шли переговоры на уровне глав государств, где цена ошибки измерялась не карьерами, а жизнями. Названия ведомств менялись. Суть не менялась никогда.
Именно поэтому я написал эту книгу.Не потому что я пушкинист. Я не пушкинист. У меня нет диссертации по литературе, нет кафедры, нет научного руководителя.
Я криптограф.И именно это дало мне то, чего не хватало двум векам академических исследователей: профессиональный взгляд изнутри системы. Взгляд человека, который не читает о разведке в книгах — а строил её инфраструктуру руками.
Я служил в двух ведомствах одновременно — коммерческом и государственном. Именно поэтому мне понятно, как работало прикрытие. Мне понятен Шиллинг. Мне понятен Пушкин. Понятно, почему он получал оклад губернатора, не занимая никакой видимой должности.Так не платят поэтам.Так платят людям, которые делают работу, о которой не говорят вслух.
Когда я впервые увидел документы Цифирного отделения МИД Российской империи — той самой службы, которую создавал и возглавлял барон Шиллинг — я испытал странное чувство. Не удивление. Не восторг исследователя перед редким артефактом.Узнавание.Я видел ту же логику построения системы перехвата. Те же принципы разграничения доступа к материалам. Ту же иерархию секретности, где человек знает ровно столько, сколько ему положено знать для выполнения конкретной задачи — и ни слова сверх того. Я работал в этой системе.Шиллинг её создавал.Мы с ним коллеги через полтора столетия.
Пушкин вошёл в мою жизнь не как поэт.Поэта я знал с детства — как все в России знают таблицу умножения: знают, но не задумываются зачем. Пушкин вошёл как профессионал. Это случилось в архиве. Я работал с материалами шиллинговского отдела — теми, что к тому времени были рассекречены частично, с купюрами, с белыми пятнами там, где цензор счёл нужным поставить белое пятно. И в одной папке я увидел почерк. Не подпись. Не официальный документ. Пометки на полях. Быстрые, мелкие, сделанные человеком, который думает быстрее, чем пишет. Я знал этот почерк. Его знает каждый, кто хоть раз держал в руках факсимиле рукописей великого поэта.
Я долго смотрел на эти пометки. Потом закрыл папку. Потом открыл снова. Пометки никуда не делись.
Позвольте объяснить, почему это было невозможно — и почему это было именно так.
В профессиональной разведке и криптографии существует понятие «след специалиста». Когда вскрывают чужую систему защиты — неважно, военный шифр или дипломатический код — опытный аналитик всегда видит почерк создателя. Логику. Принцип. Архитектуру мышления.
Пометки в шиллинговских документах имели эту архитектуру. Они не были пометками чиновника, который копирует депеши. Они были пометками аналитика, который видит структуру там, где другой видит только текст. Человек, оставивший эти пометки, думал как криптограф.
Впоследствии я обратился к специалистам в области исторической графологии. Независимый анализ, проведённый без указания имени предполагаемого автора, дал заключение: почерк принадлежит одному и тому же человеку с вероятностью, которую эксперт назвал «не оставляющей разумных сомнений». Это заключение хранится в моём архиве. В соответствующей главе читатель найдёт его подробное описание.
Я потратил пять лет на то, чтобы доказать, что я ошибаюсь. Я проверял датировку документов. Я сверял маршруты передвижения Пушкина с датами составления бумаг. Я искал других людей, чей почерк мог совпасть. Я читал всё, что было написано о Цифирном отделении — на русском, французском, немецком. Я не нашёл ни одного опровержения. Зато нашёл доказательства.
Доступ к этим документам дался непросто.Архивы МИД — не публичная библиотека. Для работы с определёнными фондами требовалась личная подпись заместителя министра иностранных дел и разрешение руководства ФСБ. Я получил и то, и другое. Это само по себе говорит о том, что речь шла не об академическом любопытстве.
Пушкин, кстати, сталкивался с теми же препятствиями. Архивы открывались перед ним не потому, что он был великим поэтом. Они открывались потому, что у него был допуск. В 1831 году Европа готовилась к войне с Россией. Не метафорически. Буквально. Французский парламент голосовал за интервенцию. Английская пресса требовала действий. Дипломатические депеши того периода — те, что я читал в архиве — передают атмосферу, которую иначе как предвоенной не назовёшь. Нессельроде писал в частных письмах то, чего не решался произнести в официальных донесениях: Россия не готова к войне на западном направлении. Ни финансово. Ни политически.Через три месяца коалиция рассыпалась. Войны не было.
Официальная история объясняет это дипломатическими усилиями Нессельроде. Я работал с документами этого периода. Нессельроде был в панике. Войну остановили два стихотворения.
Их автор в это время сидел в шиллинговском отделе и читал перехваченные депеши французского посольства. Он видел, что видят аналитики разведки: не официальную позицию, а реальное состояние противника. И он знал то, чего не знал Нессельроде: как именно работает общественное мнение в Европе. Как слово входит в него. Как меняет его направление.
Это не совпадение.Это операция.Механизм этой операции — какие именно тексты были созданы, по каким каналам распространены, как была выстроена цепочка от петербургского кабинета до парижской прессы — описан в третьей части этой книги, с опорой на конкретные архивные источники.
Я написал об этом книгу — «Шифраторы и шоколад. Щит и меч информационного мира». За неё мне была присуждена литературная премия «Золотое перо». В той книге я впервые открыто написал о службе Пушкина в МИД — о его работе рядом с Шиллингом, о природе его допуска, о логике его присутствия в местах, где поэтам делать было нечего.
Была и другая попытка рассказать эту историю — через кино. Вместе с Егором Кончаловским мы работали над фильмом о службе Пушкина в МИД. Съёмки велись на частные деньги. Фильм запретили. Это тоже кое-что говорит о теме.
Но у меня был читатель, чья оценка перевесила эти запреты. Рукопись этой книги читал Евгений Максимович Примаков. Человек, который в новейшей истории России возглавлял и Службу внешней разведки, и Министерство иностранных дел. Он одобрил книгу. И он подтвердил то, что я понял, работая с документами: в пушкинские времена Министерство иностранных дел Российской империи де-факто выполняло функции внешней разведки. Это была единая система.
Эта книга писалась долго. Дольше, чем я планировал. Несколько раз я останавливался — не потому что не хватало материала, а потому что система, которую описывал Пушкин в 1831–1836 годах, никуда не делась. Она работает. Я знаю это точно. Потому что я в ней работал. И потому что некоторые люди, с которыми я говорил в процессе работы над этой книгой, впоследствии просили меня не называть их имён. Не из трусости. Из точного понимания того, как устроена система, в которой они продолжают работать. Я выполнил их просьбу. Их слова — без имён — есть в этой книге.
В этой книге два героя. Первый — Александр Сергеевич Пушкин. Гений. Поэт. И — аналитик разведки, работавший в той же системе, что и я. Генерал без погон. Офицер без мундира. Человек, который видел структуру там, где другие видели слова. Второй — Анатолий Клеопов. Мой литературный двойник. Криптограф, который прошёл тот же путь через архивы, что прошёл я. Который задавал те же вопросы. И получал те же ответы. Я разделил нас на двоих намеренно.
Клеопов — не выдуманный персонаж с выдуманной судьбой. Это художественная оболочка для маршрутов, которые реально существуют. Для архивов, которые реально открывались. Для встреч, которые реально происходили — но которые официально не происходили никогда. Клеопов может туда, куда не может Клепов. Но думают они одинаково. Потому что служили в одном ведомстве. С разницей в полтора столетия.
Павел Шиллинг умер в 1837 году. Через несколько месяцев после Пушкина. Оба — в один и тот же год. Оба — в обстоятельствах, которые современники сочли внезапными. Оба — в момент, когда система, которую они выстраивали вместе, переходила в новые руки. У меня есть вопросы по документам этого периода.
Но это — другая книга. Эта — о том, кем был Пушкин на самом деле. Не вместо поэта. Помимо поэта.
Анатолий Клепов
Москва